ИНАКО 2017. ЗИГМУНТ ФРЕЙД И ВСЕВСЕВСЕ. г. Новосибирск: Манускрипт
Политкорректность как явление привлекла мое внимание при самом первом знакомстве с ее проявлениями. Я узнала о нормах современного английского языка, диктуемых этим культурным трендом, на старших курсах иняза и поначалу не могла поверить, что речь идет о реальных процессах в языке. Многие примеры, приводимые преподавателями, казались вычурными и какими-то издевательскими.
Вот небольшой список из наиболее впечатливших меня в то время политкорректных замен для привычных обозначений: старик — преодолевающий трудности из-за своего возраста (chronologically challenged вместо old man); толстяк — горизонтально ориентированный (horizontally oriented вместо fat man); бедняк — лишенный преимуществ (socially disadvantaged вместо poor man); домашние животные — животные компаньоны (animal companions вместо pets); комнатные растения — ботанические компаньоны (botanical companions вместо house plants). Два последних примера иллюстрируют стремление избежать обидного для животных и растений антропоцентризма. Остальные нацелены на искоренение эйджизма (ageism, дискриминации по возрасту), лукизма (lookism, дискриминации по внешности) и дискриминации по социальному статусу.
Философия толерантности выделяет и другие виды дискриминации (расизм, нацизм, этнизм, религиозная дискриминация, специецизм (дискриминация по принадлежности к биологическому виду) и др.). Среди видов дискриминации следует особо выделить сексизм (дискриминация по принадлежности к полу), поскольку борьба именно с этим видом неравенства, наряду с расизмом, лежит в основании мощной идеологии толерантности и политкорректности, распространившейся в обществе эпохи постмодерна, которое характеризуется мультикультурализмом и социальной фрагментарностью. Феминистки внесли неизмеримый вклад в формирование культуры политической корректности. Именно антисексистские замены производят наиболее яркое и неизгладимое впечатление: womyn вместо woman (чтобы избежать ассоциации с вторичностью женщины по отношению к мужчине — man); vaginal american (вагинальный американец) — еще одна достойная замена для политически некорректного традиционного сексистски окрашенного слова woman… Слово history также приобретает в восприятии феминисток (и феминистов?) позорящую человеческое достоинство сексистскую окраску, поскольку содержит элемент his— (который, заметим, не имеет статуса морфемы в составе словаhistory), совпадающий по форме с притяжательным местоимением мужского рода (his — его). В качестве политкорректной замены предлагается herstory (her — её). Охваченные праведным гневом борцы за равноправие полов обнаружили «черную метку» там, где её на самом деле нет, перепутав произвольный фрагмент слова со словообразовательной морфемой. Морфемам, кстати, тоже досталось в битве за всеобщее равенство — те из них, которые намекают на превосходство мужчины над женщиной, предлагается изъять из обихода. Fireman (пожарник) должен превратиться в fire fighter (борец с огнем), postman (почтальон)вmail carrier (разносчик почты), chairman (председатель) в chair person (председательствующее лицо) и т.д. Грязные намеки недопустимы даже в обозначении неодушевленных объектов! Manhole (канализационный люк) отныне следует называть иначе — utility hole (коммунальное отверстие), ведь спуститься в канализационную систему через такой люк может не только мужчина, но и женщина.
Список примеров можно продолжать до бесконечности, ведь появившаяся в поле культурного сознания в середине 1980-х годов тема политкорректности за последние десятилетия прочно укоренилась в современном культурном контексте, сформировав новые неписанные законы словоупотребления в масштабе той части населения Земли, которую принято обозначать как «современный цивилизованный мир». В разных частях этого мира тенденция выражена в разной степени, но даже в наименее толерантных его уголках слышны отголоски этого мощнейшего культурного тренда.
В соответствии с определением, приведенном в Большой актуальной политической энциклопедии, политкорректность — культурноповеденческая и языковая тенденция, нацеленная на замену устоявшихся терминов, могущих задеть чувства и достоинство того или иного индивидуума, эмоционально нейтральными и/или положительными эвфемизмами. Термин предложен в 1983 году известной феминисткой Карен де Кроу, президентом Американской национальной организации в защиту прав женщин (см. Большая актуальная политическая энциклопедия. — М.: Эксмо. А.В. Беляков, О.А. Матвейчев. 2009).
Система взглядов на основе принципов политкорректности быстро распространилась сначала в вузах США и студенческих городах, а потом и во всех сферах американского общества. Она существует, прежде всего, в форме неписанного закона, определенной системы разделяемых в масштабе общества норм, а также в виде определенных кодексов, запрещающих разные виды дискриминации, принимаемых самыми разными организациями. При этом существует понятие «позитивной дискриминации» — сознательно реализуемой бизнес организацией или учебным заведением политики, при которой приоритет в получении определенных мест в системе отдается представителям групп каких-либо меньшинств. Так, например, обнаружив значительный перевес мужчин среди топ-менеджеров, компания может принять решение в течение года назначать на руководящие позиции только женщин, а мужчинам, претендующим на карьерное продвижение, отказывать. После достижения приемлемого гендерного баланса в топ-менеджменте компании политика «позитивной дискриминации» прекращается. Важно отметить, что идеология политкорректности зародилась в недрах гражданского общества, она не насаждается государством или политическими партиями, а порождается глубинными бессознательными процессами в обществе.
Итак, мой шок при первом знакомстве с явлением политкорректности постепенно сменился пристальным интересом, ведь политкорректность оказалась не причудой времени, тренд неуклонно нарастает, требования к корректному словоупотреблению становятся все более настоятельными. Чувство неловкости при нарушении норм политкорректности стало вполне привычным и заставляет направлять ход мыслей по новым путям — толерантности и нейтральности (здесь напрашивается аналогия с работой психолога, который взаимодействует с клиентом в позиции безусловного принятия и нейтральной безоценочности). Может быть, данное явление в западной культуре свидетельствует об определенных структурных изменениях психики современного цивилизованного человека? Что происходит в коллективном бессознательном, когда в поле культурного сознания такое явление уже присутствует? Значит ли это, что культура в целом становится более аналитичной, или смысл в чем-то другом? Такие вопросы возникают у психоаналитика, сталкивающегося с новыми речевыми формами. Далее излагаются некоторые идеи в отношении глубинных бессознательных оснований этого знакового тренда в современной культуре.
К этому сложному и малоисследованному феномену, пугающему силой своего проявления, довольно несложно приблизиться с позиции психоаналитической базовой установки — из состояния рассеянного внимания исследователя, отслеживающего свои эмоциональные реакции и возникающие в сознании ассоциации. Объять необъятное нельзя, но углубить понимание и прояснить представления об интересном объекте таким образом вполне возможно.
В плане эмоциональной реакции первым делом обращает на себя внимание желание высмеивать радикальные проявления политкорректности, что, собственно, и происходит вокруг — существует большое количество так называемых политкорректных версий детских сказок, в которых отчетливо слышится издевательский тон. Вот, например, пассаж из «Красной шапочки»:
«О, бабушка, какие у тебя большие зубы!».
И Серый Волк ответил ей: «Я счастлив быть тем, кто я есть и что я есть», — и выпрыгнул из кровати. Он схватил Красную Шапочку когтистыми лапами, намереваясь ее сожрать. Красная Шапочка закричала, но вовсе не от страха, вызванного явной тенденцией волка к транссексуальности и пользованию одеждой другого пола, а от возмущения столь явным вторжением в ее персональное жизненное пространство.
А вот политкорректная версия строфы из стихотворения Александра Блока в рассказе Татьяны Толстой «Политическая корректность»:
На насыпи, в траве подстриженной,
Живой и радостный на вид,
Стоит свободный, не униженный,
Достойный, зрелый индивид.
Исходный вариант Блока очевидно никуда не годится:
Под насыпью, во рву некошенном
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.
Следующая развернутая цитата иллюстрирует тот самый убийственный сарказм, о котором речь шла выше.
Вот как Татьяна Толстая безжалостно «вскрывает» в корне нетолерантную природу поэзии русского декадента:
Здесь и смотризм, и разнузданный возрастизм, и любование поверженностью лица женского пола, и выдавание тайно желаемого за действительное: он представляет ее мертвой, так как мужчины ненавидят женщин и желают им смерти, что опять-таки символически выражается в сексуальном акте, который всегда есть насилие, порабощение и в конечном счете уничтожение. Не пропустите ключевые слова: автор символически помещает ее в ров, то есть в яму, могилу, а сверху еще примысливает насыпь, т.е. слой земли. Убил, в землю закопал, и надпись написал: вот что он сделал. Упоминаются косы, т.е. устаревший стереотип женской привлекательности. (М.б., намек: «волос долог — а ум короток»?!) «Платок» — то же самое. «Цветной» — не расовый ли намек?
Для психоаналитика важно понять источник агрессии, сублимируемой в подобных юмористических формах. Какие чувства вкладывают авторы в пародийные текстовые формы? Можно предположить, что в основе сарказма присутствует некая смесь возмущения и злорадства, чувствуется энергия протеста, бунта, стремления к разрушению. Политкорректность по сути представляет систему норм, т.е. вводит новые сильные запреты, которые и провоцируют ответную агрессию.
Что табуируется требованиями политкорректности? В первую очередь — маркирование гендерных различий, кроме того — маркирование принадлежности к любого рода меньшинствам. И еще — эмоциональное отношение к инаковости. В традиционном обществе именно отличие от большинства являлось веским основанием для наделения выделяющегося объекта статусом «плохого», пригодного для вымещения ненависти и других сходных чувств негативного спектра, которые опасно направлять на объекты, которым они реально адресованы (прежде всего — на своих близких, ведь расплатой может быть разрыв значимых отношений или невыносимое чувство вины). Требования политкорректности существенно затрудняют поиск «козлов отпущения» и «груш для битья», хотя сейчас таковые, в принципе, могут найтись среди неполиткорректных граждан. Но: с точки зрения принципов политкорректности, задевать чувства неполиткорректных граждан, обесценивая их нетолерантный взгляд на мир, тоже … неполиткорректно! Получается замкнутый круг — использовать язык для разрядки аффективного напряжения, в той степени как раньше, уже нельзя.
Традиционно язык выполнял функцию контейнера для самых разных чувств и эмоций. На всех уровнях языковой системы для этого есть соответствующие средства — фонетические, лексические и грамматические. Экспрессивная лексика, интонация, порядок слов в предложении — основные среди них. В развитых языках есть большой арсенал стилистических приемов, позволяющих найти наиболее подходящие означающие для сложных комплексов неосознаваемых аффектов, сцепленных с бессознательными представлениями. Если вернуться к приведенным выше фрагментам, строчкам Блока и политкорректной пародии на них, становится очевидно, что «неполиткорректная» версия позволяет символизировать боль, недифференцированный кластер сильных чувств, создав для них символическую форму посредством вербализации. Политкорректность ориентирует на вытеснение или отрицание подобных чувств (у кого как получится), запрет фактически налагается на допущение этих чувств в сознание.
Если язык утрачивает контейнирующую функцию, куда направляется энергия аффекта? Что приходит на смену объектам, которые раньше можно было маркировать вербально, а теперь их нельзя обозначить? Очевидно, что сейчас это образы виртуальной реальности (существующие, как сказали бы лакановские аналитики, не в символическом, а в воображаемом регистре), взаимодействие с которыми создает поле для проекций, формируя более параноидальные модели восприятия реальности, поскольку канализация аффективных содержаний при такой форме контакта с миром осуществляется вне символического поля вербализации. Иными словами, выходя во внешний мир, человек посредством легитимных клише обозначает то, что разрешается обозначить, а возвращаясь в свой мир, без слов гуляет по виртуальному пространству гаджетов, направляя агрессию непосредственно в безмолвное действие – бить, крушить, стрелять, убивать и др. Еще одним объектом для разрядки агрессивных импульсов становится собственное тело, аутодеструктивные формы поведения, поэтому, сейчас получают все более широкое распространение. Вполне привычный образ времени — до мозга костей позитивный, корректный и толерантный молодой человек, покрытый креативными татуировками и стильным пирсингом, молча истязает себя избыточными физическими нагрузками в спортзале, соответствуя еще одному заслуживающему внимания аналитиков тренду — ЗОЖ (парадоксальным образом, фанатичная приверженность здоровому образу жизни нередко является проявлением тех же аутодеструктивных тенденций).
Агрессию не принято теперь направлять на индивидуальные объекты. Возможно, это подталкивает человека к тому, чтобы объединяться с себе подобными и в качестве объекта для ненависти выбирать большие группы «совсем чужих», например, террористов, исламистов и т.п. Похоже, западная цивилизация попала в ситуацию дефицита объектов для ненависти из-за запрета на выражение этого сильного чувства, отрицание которого нередко приводит отдельных индивидов к психическим заболеваниям или нарушениям. Похоже, что-то не так с агрессией в новом виртуальном политкорректном мире… Культура как будто оказалась захваченной мощным аутодеструктивным драйвом, влечением к самоуничтожению. Тогда получается, что политкорректность можно интерпретировать как проекцию, прежде всего, влечения к смерти.
Тренд политкорректности облегчает решение, казалось бы, неразрешимых задач для создателей искусственного интеллекта. И наоборот — развитие автоматических систем коммуникации закрепляет нормы политкорректности в культуре. Роботы меньше ошибаются в ситуации отсутствия двусмысленностей, стилистических приемов, образных выражений и экспрессивно окрашенных элементов речи. Новые горизонты политкорректности — стилистическое нормирование (утверждение стилистической нейтральности в качестве нормы), искоренение двусмысленностей, юмора и т.п. Ведь говоря на естественном человеческом языке, мы тем самым игнорируем право роботов на получение достоверной информации, вводим их в заблуждение. Помните животных и ботанических компаньонов, появившихся благодаря борьбе с антропоцентризмом? Роботы, по сути, ничем не хуже домашних животных и комнатных растений, и тоже имеют права…
Не все языки одинаково удобны для реализации норм политкорректности в аспекте стирания гендерных различий. Английский — максимально удобен, поскольку является языком аналитического строя и мало задействует флексии для маркирования грамматических значений. Категория рода в английском языке уже давно представлена в рудиментарной форме, избавиться от нее совсем — легче легкого. Наиболее зловредные обломки этой сексистской категории — местоимения he (он) и she (она) — уже обрели своего преемника, местоимение he/she (он или она), хотя претензия все-таки есть: почему одно из старых местоимений стоит на первом месте?! Самый продвинутый вариант обозначения человека посредством местоимения — they (они). Если переводчик с английского не хочет произвести впечатление дикого варвара, в своей работе он должен действовать следующим образом. К примеру, надо перевести такое предложение: Если человек хочет стать врачом, он должен изучить анатомию. Чувствуете подвох? Он! А как же Она? Женщина тоже может хотеть стать врачом(врачихой? врачицей?). Переводить следует так: If a person wants to become a doctor, they should study anatomy.
В России политическая корректность находится в зачаточном состоянии. Механизатор (тракторист), оператор машинного доения (доярка), лицо кавказской национальности (кавказец), россиянин (русский), трудовой мигрант (гастарбайтер) — большинство эвфемизмов связаны с социальным статусом (идея социального равенства имела большое значение в СССР) и национальной принадлежностью. Как показывает история, западные культурные тренды, как правило, заимствуются и адаптируются российским обществом. В связи с этим интересно исследовать влияние тренда политкорректности на российский культурный контекст в долгосрочной перспективе. Начнут ли россияне заменять слова мать и отец словом родитель? И как скоро мы это услышим? Ваши ставки, господа!
